slogan

Вход на сайт

Зарегистрироваться

Забыли пароль?


Опрос "СКЕПТИКА"

Какой раздел сайта Вам нравится больше всего?

Мир вокруг нас

Страницы истории

Русский мир

Будь здоров

Творческая страница

Главная

hornaw

Страницы истории

hornaw

Еще одна дуэль на Черной речке


Еще одна дуэль на Черной речке



Duel.jpg

Есть расхожая поговорка о том, что история повторяется дважды: первый раз - в виде трагедии, во второй – в виде фарса. Спустя 72 года после дуэли на Черной речке 1837 года, которая унесла жизнь Пушкина, там же состоялась другая дуэль, слава Богу, не имевшая столь трагических последствий. Ее можно было бы назвать фарсом, но у меня не поворачивается язык для этого избитого определения. Впрочем, обо всем подробнее.

22 ноября по старому стилю (т.е. 5 декабря по новому) 1909 года на Черной речке, в окрестностях Петербурга стрелялись два поэта: Максимилиан Волошин и Николай Гумилев. Стрелялись, как обычно водится из-за женщины.

Обстоятельства вызова крайне туманны. Одни говорят, что во всем виноват Гумилев. Он, якобы, публично в крайне грубых выражениях похвалялся своей победой на любовном фронте, за что и получил пощечину от Волошина. Другие во всем винят последнего. Кроме того был дезавуирован псевдоним некой поэтессы Черубины де Габриак и пришла к концу остроумная литературная мистификация.

Все началось двумя годами ранее. Летом 1907 года в Париже встретились двое: малоизвестная широкой публике молодая поэтесса Елизавета Дмитриева и автор уже двух или трех стихотворных сборников Николай Гумилев. Казалось, что мимолетная встреча двух молодых людей не могла нести ничего скандального. Ведь серьезных отношений между ними не было. Но ранней весной 1909 в Петербурге они встретились снова. Вот тут уже можно было говорить о завязавшемся романе. Но серьезным он был, наверное, только со стороны Гумилева. Вот что пишет об этом сама Дмитриева:

«Это была молодая звонкая страсть. «Не смущаясь и не кроясь, я смотрю в глаза людей, я нашел себе подругу из породы лебедей», – писал Н. С. на альбоме, подаренном мне. Мы стали часто встречаться, все дни мы были вместе и друг для друга. Писали стихи, ездили на «Башню» и возвращались на рассвете по просыпающемуся розовому городу. Много раз просил меня Н. С. выйти за него замуж, никогда не соглашалась я на это; в это время я была невестой другого».

Надо заметить, что ранее жизнь не шибко баловала Елизавету или Лилю, как она предпочитала себя называть. Она рано лишилась отца, умершего от чахотки. Сама несколько лет страдала от этой болезни, из-за чего осталась хромой на всю жизнь. Старшие сестры и братья не любили Лилю. Они частенько отламывали ноги у ее кукол со словами: «Если ты хромая, то и игрушки у тебя должны быть хромыми.»

В довершение всего ее в 13 лет изнасиловал «друг семьи». Лиля не сломалась. Она с отличием окончила гимназию. Затем Императорский женский педагогический институт по сразу двум специальностям: средневековая история и французская средневековая литература. Слушала лекции в Петербургском университете по испанской литературе и старофранцузскому языку, и даже какое-то время училась в Сорбонне, где впервые встретилась с Гумилёвым.


elizaveta_dmitrieva_1912

Елизавета Дмитриева, 1912 год


Дмитриева права в одном: с ее стороны это была не любовь. Девушка, которую крепко била жизнь вдруг почувствовала, что может быть желанной.

Кем тогда был Гумилев? Вот что пишет о нем Корней Иванович Чуковский:

«С Гумилёвым я познакомился задолго до Октябрьских дней. 12 марта 1908 года молодой Алексей Толстой писал мне из Парижа в Петербург:
«...Пользуюсь случаем обратить Ваше внимание на нового поэта Гумилёва. Пишет он только в «Весах», потому что живет всегда в Париже, очень много работает, и ему важна вначале правильная критика...»
Вскоре в том же 1908 году Гумилёв приехал в Питер и на первых порах я не нашел в нем ничего привлекательного. Он показался мне каким-то церемонным, высокомерным и чопорным. Лицо пепельно-серое, узкое, длинное, на щеках ни кровинки, одет фатовато, на заграничный манер: цилиндр, лайковые перчатки, высокий воротничок на тонкой и слабенькой шее.
Ни в какой моей помощи (как почудилось Алексею Толстому) он в те времена не нуждался. Влиятельный журнал «Аполлон», только что основанный Сергеем Маковским, принял его с распростертыми объятиями. Юный поэт сразу очутился в избранном литературном кругу: Вячеслав Иванов, Максимилиан Волошин, Михаил Кузмин и др. приняли его радушно, как равного. Он стал одним из самых приметных сотрудников молодого журнала.
К этому времени (1908 г.) он успел напечатать немало стихов, но все его гимны экзотическим ягуарам, носорогам, — самумам, пустыням, слонам показались мне на первый взгляд слишком экзотическими, слишком искусственными, хотя я и признавал изощренность их поэтической формы. О том, что эти стихи неспособны, говоря по-старинному, эмоционально воздействовать на душу читателя, Гумилёв и сам заявил с огорчением в одном из своих лучших стихотворений того давнего времени — в щемяще-поэтичном «Жирафе», где он безуспешно пытается успокоить, обрадовать, утешить тоскующую петербургскую женщину своим восторженным рассказом о том, что на свете существует красавец жираф, бродящий в дебрях Африки, близ озера Чад…»

Корнею Ивановичу вторит его сын, тоже детский писатель Николай Чуковский:

«Я впервые увидел Николая Степановича Гумилева в Куоккале, у нас в саду, летом 1916 года, в одно из воскресений. Он тогда был мало знаком с моими родителями и приехал в черной визитке, в крахмальном воротнике, подпиравшем щеки. Стояла жара, гости пили чай в саду под елкой, и было жутко и жалко смотреть на тощего прямого человека в черном с задранной неповорачивающейся головой. Он был похож на того копченого сига, надетого на торчавшую изо рта палочку, которым моя мама неизменно угощала наших воскресных гостей.
Такой он был всегда - прямой, надменный, выспренный, с уродливым черепом, вытянутым вверх, как огурец, с самоуверенным скрипучим голосом и неуверенными, добрыми, слегка косыми глазами. Он вещал, а не говорил и, хотя имел склонность порою тяжеловесно и сложно пошутить, был полностью лишен юмора.»

И Николай Степанович Гумилев совершил ошибку, которая и стала роковой в их отношениях с Елизаветой Дмитриевой. Он пригласил Дмитриеву поехать с ним в Коктебель, где на своей, знаменитой среди поэтов даче, жил один из тогдашних грандов русской поэзии Максимилиан Волошин.


gumilev-voloshin

Николай Гумилев. Максимилиан Вололшин.


Волошин был прямой противоположностью Гумилеву. И снова обратимся к Николаю Чуковскому:

«…Доброта, добродушие было самой заметной чертой коренастого толстяка, широколицего бородача с маленькими голубенькими крестьянскими глазками. Глядя на его потертый пиджачок, надетый поверх косоворотки, трудно было себе представить, что до первой мировой войны он жил в Париже больше, чем в России, носил цилиндр, монокль. Борода у него тоже была мужицкая, рыжевато-каштановая, с проседью, и он постоянно ухмылялся в нее большим добрым ртом.»

Николай Корнеевич описывает, конечно, Волошина не начала 20-го века, а Волошина 20-х - начала 30-х годов, но нужно заметить, что согласно воспоминаниям других современников образ поэта-жителя Коктебельской дачи первых лет 20-го столетия практически не отличался от вышеописанного. В цилиндре, с моноклем и в лайковых перчатках Макс, как называли друзья, разгуливал по Парижам и Венам. А дома он выглядел совсем по-другому.

Вот, что пишет о встрече с Волошиным в 1912 году Елизавета Кривошапкина:

«…Очень легко и быстро сбежал по лестнице полный человек с кудрями перехваченным ремешком. Он был в рыжей блузе, напоминавшей хитон, в чувяках на босу ногу. Смотрел он так же остро и пристально, как мать, только не сурово, а улыбаясь.»

О том же говорит Маргарита Сабашникова, будущая жена Волошина, рассказывая о их первой встрече:

«В Коктебеле Макс напоминает ассирийского жреца - длинная, ниже колен, рубаха, Зевсова голова увенчана полынным венком. Курортная публика, приезжающая из Феодосии - собирать разноцветные камешки, не желает смиряться со всеми этими экстравагантностями...»

Поддерживает их и Марина Цветаева:

«Пишу и вижу: голова Зевеса на могучих плечах, а на дремучих, невероятного завива кудрях узенький полынный веночек, насущная необходимость, принимаемая дураками за стилизацию, равно как его белый парусиновый балахон, о котором так долго и жарко спорили (особенно дамы), есть ли или нет под ним штаны.
Парусина, полынь, сандалии - что чище и вечнее, и почему человек не вправе предпочитать чистое (стирающееся, как парусина, и сменяющееся, но неизменное, как сандалии и полынь) - чистое и вечное - грязному (городскому) и случайному (модному)? И что убийственнее - городского и модного - на берегу моря, да еще такого моря, да еще на таком берегу! Моя формула одежды: то, что не красиво на ветру, есть уродливо. Волошинский балахон и полынный веночек были хороши на ветру. »

Впрочем, и заграницей Волошин не всегда придерживался аристократического стиля. Екатерина Бальмонт приводит реакцию одной французской дамы на стиль одежды Масимилиана:

«…Он поразил ее своим странным видом. Несмотря на свой опыт, она не знала, к какому разряду людей его отнести. Все в нем казалось ей непонятным и противоречивым, она даже не верила, что он поэт, как m-r Balmont: «Слишком у него проницательный взгляд. Художник, а одет так безвкусно!» Макс ходил в широких бархатных брюках, как носили тогда рабочие, и при этом - в модных жилетах и пиджаках, а поверх надевал вместо пальто накидку с капюшоном и цилиндр. «Похож на доброго ребенка, но есть что-то и от шарлатана и магнетизера». На это я ей сказала, что у Макса действительно есть магнетическая сила, он наложением рук излечивал нервные боли, что я и многие мои знакомые испытывали на себе. После того как он однажды, рассматривая ладони нашей хозяйки, стал полушутя говорить о ее характере и ее прошлом «вещи, которые никто-никто не знал», - она убедилась, что Макс - человек необычайный, на самом деле оригинал, и притом искренний и правдивый, что ее больше всего удивляло.»

Отгадка, почему Волошин был столь небрежен в одежде, хоть, и в правду, мог с изяществом носить и фрак, и цилиндр, на мой взгляд, проста. Его больше беспокоило удобство одеяния, а не мода.

Дача Волошина тех лет – это что-то необыкновенное. Грубо говоря, строилась она как частный пансионат или дом отдыха на черноморском побережье. И комнаты там должны были сдаваться в наем. То есть приносить доход. Этим пыталась заниматься мать поэта Елена Оттобальдовна, на первый взгляд суровая женщина, которую все называли Пра. Это странное имя означало: Праматерь, Прабабушка, т.е. старшая женщина в роду. Но уступая просьбам сына, она сдавала их его друзьям и знакомым.

«Комнаты (по смехотворной цене) сдавала Елена Оттобальдовна. Макс физически не мог сдавать комнат друзьям. Еще меньше - чужим. Этот человек, никогда ни перед кем, ни за что ни в чем не стеснявшийся, в человеческих отношениях плавающий, стоял перед вами, как малый ребенок или как бык, опустив голову.» - вспоминает Марина Цветаева.

Жильцов этого поэтического и художественного общежития было множество. Проще перечислить кого из видных поэтов того времени тут не было. Бывали тут Анна Ахматова и Марина Цветаева, Александр Бенуа и Илья Эренбург, Алексей Толстой и Владислав Ходасевич.

Каким был тогдашний Коктебель? Вот воспоминания Елизаветы Кривошапкиной:

«…Дом на берегу был переполнен веселым громким народом, и мы с Верой рассматривали его с берега. Потом побрели по пляжу к кафе «Бубны». Этот деревянный сарай на берегу моря получил свое название от пословицы «Славны бубны за горами». Правда, это не обыкновенный сарай. Небрежно побеленные дощатые его стены покрыты карикатурами и стихами. У самых дверей нарисован растрепанный толстый человек в оранжевом хитоне, и [здесь же] две стихотворные подписи: «Толст, неряшлив и взъерошен Макс Кириенко-Волошин», «Ужасный Макс - он враг народа, его извергнув, ахнула природа».
По другую сторону двери - тоже толстый, очень важный человек: «Прохожий, стой! Се граф Алексей Толстой!»
Рядом с Волошиным, на фоне Кок-Кая, Святой горы и Сюрю-Кая, - человечек в котелке, черном костюме со стоячим воротничком, подпирающим бессмысленное лицо с усиками. Подпись: «Нормальный дачник, друг природы. Стыдитесь, голые уроды!».

И вот в этот странный дом приехали Гумилев и Дмитриева.

Дмитриева благоговела перед Волошиным. Он ей казался небожителем. И вдруг небожитель обратил на нее заинтересованное внимание. Рядом с Максимилианом Александровичем Николай Степанович казался не изящным жирафом, а нелепым дачником, прототипом карикатуры в кафе «Бубны».

В образовавшемся любовном треугольнике Гумилев оказался лишним. Он уехал. Дмитриева осталась.

Но Макс Волошин оценил Лилю Дмитриеву не только за молодость, женственность и свежесть. Он увидел в ней потенциал настоящего поэта. Он решил помочь ей сделать литературную карьеру. Увы, первая попытка оказалась неудачной.

Волошин привел смущающуюся Лилю в журнал «Апполон». В этом журнале печатались Иннокентий Анненский, Сергей Городецкий, Александр Блок, Иосиф Мандельштам, сам Максимилиан Волошин. Одну из рублик журнала вел и Николай Гумилев. Однако редактору, утонченному эстету и видному масону Сергею Маковскому, сыну известного русского художника-передвижника, протеже Волошина не понравилась.

- Слишком уж простовата для нашего изящного журнала, - гласил вердикт.

- Ах, Елизавета Дмитриева - простушка? – возмутился Волошин. – Хорошо, получите рафинированную аристократку из Испании.

И вот Маковский, просматривая ежедневную редакционную почту журнала «Апполон» , обнаружил конверт с необычным письмом на французском языке. Письмо было написано на бумаге с траурным обрезом и запечатано черным сургучом. На печати был девиз: «Vae victis!» Изящные завитушки букв, тонкие словесные обороты и, наконец, нежный аромат дорогих французских духов – все указывает, что автор женщина непростого рода.

В письме стихи на русском. Подписано письмо Ч. де Габриак. Габриак или Габриах – так Волошин назвал забавный корешок, найденный в окрестной рощице. Он действительно напоминал какого-то чертенка. Имя чертика было именем беса отгонявшего, такой вот парадокс, злых духов. Макс подарил его Лиле как талисман. Приставка «де» указывала на дворянский род. Буква Ч, изначально означавшая просто черт, было впоследствии расшифровано как редкое имя Черубина. Стихи писала Дмитриева, а вот письма готовил Волошин. Он же редактировал стихи, подсказывал темы и эпитеты.

Вспоминает сам Максимилиан Александрович:

«…Маковский в это время был болен ангиной. Он принимал сотрудников у себя дома, лежа в элегантной спальне; рядом с кроватью стоял на столике телефон.
Когда я на другой день пришел к нему, у него сидел красный и смущенный А. Н. Толстой, который выслушивал чтение стихов, известных ему по Коктебелю, и не знал, как ему на них реагировать. Я только успел шепнуть ему: «Молчи. Уходи». Он не замедлил скрыться.
Маковский был в восхищении. «Вот видите, Максимилиан Александрович, я всегда Вам говорил, что Вы слишком мало обращаете внимания на светских женщин. Посмотрите, какие одна из них прислала мне стихи! Такие сотрудники для «Аполлона» необходимы».

Стихи Черубины действительно пришлись к месту. В восторге от ее стихов были многие знаменитые поэты, среди них даже Марина Цветаева.

Была сочинена целая биография вымышленной поэтессы. Дочь французского аристократа и русской дворянки, Черубина де Габриак была ревностной католичкой, что не удивительно, ведь она воспитывалась в монастыре испанского города Толедо. У ее рода был древний герб, которым она гордилась и, даже посвятила ему стихи. Мистификация набирала обороты.

Снова слово Максимилиану Волошину:

«Если в стихах я давал только идеи и принимал как можно меньше участия в выполнении, то переписка Черубины с Маковским лежала исключительно на мне. Papa Mako (В.К: Маковский) избрал меня своим наперсником. По вечерам он показывал мне мною же утром написанные письма и восхищался: «Какая изумительная девушка! Я всегда умел играть женским сердцем, но теперь у меня каждый день выбита шпага из рук».
Он прибегал к моей помощи и говорил: «Вы - мой Сирано» (В.К.: имеется ввиду Сирано де Бержерак, поэт писавший, для друзей стихотворные послания для их возлюбленных) не подозревая, до какой степени он близок к истине, так как я был Сирано для обеих сторон. Papa Mako, например, говорил: «Графиня Черубина Георгиевна (он сам возвел ее в графское достоинство) прислала мне сонет. Я должен написать сонет «de riposta» (В.К.: т.е. ответный сонет) , - и мы вместе с ним работали над сонетом.
Маковский был очарован Черубиной. «Если бы у меня было 40 тысяч годового дохода, я решился бы за ней ухаживать». А Лиля в это время жила на одиннадцать с полтиной в месяц, которые получала как преподавательница подготовительного класса.»

Эта забавная мистификация длилась несколько месяцев. В ней было все: и переписка на языке цветов, когда не хватало обычной поэзии. Причем Черубина упрекала Маковского: «Дорогой Сергей Константинович! …Когда я получила Ваш букет, я могла поставить его только в прихожей, так как была чрезвычайно удивлена, что Вы решаетесь задавать мне такие вопросы. Очевидно, Вы совсем не умеете обращаться с нечетными числами и не знаете языка цветов». И внезапная поездка в Париж, якобы для покупки шляпы, а на самом деле, как намекнула она Маковскому, для того чтобы решить вопрос о пострижении в монахини. И некий мифический кузен Черубины, которому Маковский страшно ревновал. И много чего разного. Кончилась, как и говорилось в начале моего повествования, эта история дуэлью.

Неясно кто раскрыл Маковскому глаза на истинное положение вещей. Сергей Константинович божился, что обо всем догадался сам. Но это, скорее всего, было сказано только для сохранения лица.

Волошин уверяет, что Лиля сама себя разоблачила. Это тоже несколько сомнительная версия. Процедуру саморазоблачения он описает весьма путано.

Называют так же фамилию Михаила Кузьмина, который якобы сообщил Сергею Маковскому о том, что блистательная Черубина де Габриак и серая мышка Лиля Дмитриева одно и тоже лицо.

Николая Гумилева среди разоблачителей не упоминают, но известно, что 16 ноября он предпринял последнюю попытку добиться согласия Дмитриевой на брак с ним. Был снова получен отказ. Затем произошло разоблачение Черубины. После этого поползли слухи о том, что Гумилев гнусными словами описывал свой роман с Дмитриевой.

Наконец 19 ноября произошло событие, которое все участники и свидетели описывают по разному. Учитывая явную пристрастность Волошина, как участника дуэли, первоначально обратимся к свидетельству того же Сергея Маковского:
«Волошин казался взволнованным. Вдруг, поравнявшись с Гумилевым, не говоря ни слова, он размахнулся и изо всей силы ударил его по лицу своей могучей ладонью. Сразу побагровела щека Гумилева и глаз припух. Он бросился было на обидчика с кулаками. Но его оттащили — не допускать же драки между хилым Николаем Степановичем и таким силачом, как Волошин. Вызов на поединок произошел сразу же».

По свидетельству самого Волошина все произошло несколько иначе:
«…я подошел к Гумилеву, который разговаривал с Толстым, и дал ему пощечину. В первый момент я сам ужасно опешил, а когда опомнился, услышал голос И. Ф. Анненского: «Достоевский прав, звук пощечины — действительно мокрый». Гумилев отшатнулся от меня и сказал: «Ты мне за это ответишь» (мы с ним не были на «ты»). Мне хотелось сказать: «Николай Степанович, это не брудершафт». Но я тут же сообразил, что это не вязалось с правилами дуэльного искусства, и у меня внезапно вырвался вопрос: «Вы поняли? (То есть: поняли ли — за что?). Он ответил: «Понял»».

По словам Волошина получается, что причины дуэли Гумилеву были ясны. И скорее всего это была не сплетня, якобы распускаемая Гумилевым. А если учесть, что Гумилев предлагал Дмитриевой содействие в печати ее стихов, которое она, будучи участницей мистификации отвергла, то это открывает простор для различных домыслов. Отклоняться на которые мы не будем.
Драки не допустили. Гумилев был в бешенстве. Первоначально он поставил такие условия, какие иначе, чем убийством не назовешь: расстояние 5 шагов, стреляться до смерти. В конечном итоге расстояние увеличили до 25 шагов (по другим источникам до 15).

Дальше дуэль действительно начинает напоминать фарс. Долго ищут дуэльные пистолеты, договариваются с врачом. Затем секундант Волошина, князь Шервашидзе предлагает невероятное, неподобающее ему, потомку горских властителей, — заменить пули бутафорскими. На поединок оба дуэлянта опаздывают. По пути к месту дуэли Волошин, якобы теряет калошу, без которой идти отказывается. Это дало язвительному Саше Черному повод придумать кличку Вакс Калошин. А автомобиль Гумилева застревает в луже подтаявшего снега.

Секунданты шагами меряют расстояние. Гумилев делает замечание Алексею Толстому, что он делает слишком широкие шаги. Предоставим слово самому Толстому:
«…Передав второй пистолет В., я по правилам в последний раз предложил мириться. Но Гумилев перебил меня, сказав глухо и недовольно: «Я приехал драться, а не мириться». Тогда я просил приготовиться и начал громко считать: раз, два... (Кузмин, не в силах стоять, сел в снег и заслонился цинковым хирургическим ящиком, чтобы не видеть ужасов) ...три! — вскрикнул я. У Гумилева блеснул красноватый свет и раздался выстрел. Прошло несколько секунд. Второго выстрела не последовало. Тогда Гумилев крикнул с бешенством: «Я требую, чтобы этот господин стрелял». В. проговорил в волнении: «У меня была осечка». «Пускай он стреляет во второй раз, — крикнул опять Гумилев, — я требую этого...» В. поднял пистолет, и я слышал, как щелкнул курок, но выстрела не было. Я подбежал к нему. Выдернул у него из дрожащей руки пистолет и, целя в снег, выстрелил. Гашеткой мне ободрало палец. Гумилев продолжал неподвижно стоять. «Я требую третьего выстрела», — упрямо проговорил он. Мы начали совещаться и отказали. Гумилев поднял шубу, перекинул ее через руку и пошел к автомобилям».

Дуэль, несмотря на, то что являлась с 1894 года узаконенным способом решения споров чести между равными по положению противниками (как правило дворянами, черни это не касалось) имела последствия. Был составлен полицейский протокол, которым предписывалось наказание для дуэлянтов: Максимилиану Волошину – сутки домашнего ареста, Гумилеву – неделю. Волошин честно отсидел свой «великий» срок. А Гумилев сразу после вынесения решения о наказании уехал заграницу, говорят, что в Абиссинию.

Хуже всего пришлось виновнице дуэли. После разоблачения Черубины в одном из январских номеров под этим псевдонимом были напечатаны ее стихи готовые ранее. Последнее стихотворение было подписано настоящим именем поэтессы. Великая де Габриак умерла. А поэтесса Елизавета Дмитриева замолчала больше чем на пять лет. Через год после этой истории она вышла замуж и уехала с мужем в Туркестан. В дальнейшем она снова начала писать стихи, но так и осталась серой мышкой русской поэзии.

Противники так и не помирились. Гумилев один из немногих русских поэтов «серебряного века», который добровольно во время Первой Мировой пошел на фронт. И воевал он храбро. Был неоднократно награжден.

Мужество Волошина было совсем другого толка. Он был одним из немногих поэтов открыто осудившим войну. Но к поражению своей страны, в отличие от того же Ленина, он не призывал.

Оставим наших героев в том дореволюционном 1909 или, хотя бы в 1916 году. Ведь дальнейшая их судьба была не слишком радостной.


Автор: NikSpika 25-01-2018 20:47:08